Здесь посетители сайта могут поделиться плодами своего творчества: стихи, рассказы, всё, что можно поместить в рамки форума. Также ожидаются темы с интересными произведениями и работами общеизвестных и малоизвестных авторов. (Не забывайте об авторских правах, указывайте автора, если это не Ваша работа).
Когда-нибудь расскажу, как шли навстречу друг другу двое слепых. Они встретились в пустыне. Шли вместе. И разошлись. Палило ночное солнце. Шуршали ящерицы. Каждый думал: «Не я упустил, нет, не мог я его упустить, это он бросил меня, одинокого и беспомощного, он обманывал, играя, он, зрячий, он видел, как я клонюсь, спотыкаюсь — следит — он, он! — следит, ловит, ловит душу мою, ведь это вода и пища, человечья душа в пустыне — вода и пища! Уйти от него, уйти!..»
Палило ночное солнце. Изредка попадались им тени путников, ещё живыми себя считавших, обнимали шуршащими голосами, обещали, прощались… Чудился голос каждому — тот, во тьме зазвучавший светом, кипение листьев они в нём услышали, когда руки сомкнулись — это пел запах солнца…
Что сотворить могут двое слепых?
Одиночество, ещё одно одиночество.
Расскажу, долго буду рассказывать, как брели они, не угадывая, что давно стали тенями, одной общей тенью, бесконечно буду рассказывать, ты не слушай…
Вышло (Голубиная притча)
Все жирели и наглели, а ему доставались остатки или ничего вовсе. Уже начали перья хохлиться и сохнуть, почти засыпáл.
Однажды на Пенсионерской площади насыпано было много, стая клевала бешено, а он маялся, как всегда, в сторонке.
Вдруг: пах! — пах! — пухх!.. Взлетели все разом. Это с ветки ворона бросилась.
Пока опомнились, успел что-то клюнуть.
Решил: в следующий раз по-вороньему налечу. По-вороньему!
Вышло! Упал с крыши в клюющую толкотню — как сдунуло всех.
Теперь он в стае самый толстый и самый главный.
А там, в сторонке, — ещё какой-то нахохлившийся экземпляр… Гнать его! Гнать в три шеи!
Господин господина
— Эй, подходи!.. Кто здесь ищет себе хорошего хозяина? Ты, что ли, любезный? Бери! Дорого!
— Ай да раб, шутник. Что ты умеешь делать?
— Повелевать людьми.
— Смотри, не отрезали бы тебе язык.
— Невыгодно, подешевею. А тебе и отрезать нечего.
— Это как понимать?
— Открой рот, поймёшь.
— Сколько ты стоишь, умник?
— Цены нет.
Товар небрежно кивнул на своего продавца. Критский рынок кричал на разные голоса, хохотал, ругался. После долгих препирательств и тщательного осмотра (нет ли дурной язвы, проказы, вшей, размягчённых сухожилий) торг, наконец, состоялся. Новый хозяин собрался было открыть рот, покупка опередила.
— Ну что ж, повезло тебе. Чтобы я мог с тобой разговаривать, скажи, как тебя звать.
— Ксениад.
— А я Диоген, твой наставник. Отныне ты будешь делать всё, что я тебе прикажу. Веди меня в свой дом и представь семейству. Можешь не рассказывать, я всё знаю. Ты опасаешься за себя и не доверяешь жене. У тебя дети, а воспитывать некому. Ты ещё не знаешь, как умирать и как распорядиться наследством. Если будешь умницей, расскажу. Ну что ты смотришь бараном? Веди, исполняй повеление. Или хочешь, чтобы теперь я тебя продал? Веди, веди, я сделаю из тебя человека…
Уходит все, что мило,
природа любит месть,
но если что-то было,
то значит, где-то есть,
и сколько через точку
проходит плоскостей,
настолько нам от+срочку
дает Отец Вестей.
У речки быстрокрылой,
где соловьев не счесть,
ты спросишь: это было?..
А я отвечу: есть,
и так устроен Космос,
который не объять,
что рано или поздно
мы встретимся опять...
Стихи докажут все - ах, верить только
в возможность быть любимым,
лишь возможность...
Любому идиоту дано такое, да,
но он не верил, нет, - без стихов
в свою возможность - не верил, только знал, как любят
по-настоящему.
Он знал, как любит сам -
такой любви,
он знал,- ни у кого
("...как дай вам Бог..."),
но быть любимым...
Ах, верить только
в возможность...
Сенатская площадь.
Кресты на полу.
Пять виселиц тощих
и профиль в углу.
А тот, с завитками
совсем не такой.
Душа облаками,
а мысли рекой.
Рука чертила долговые суммы,
носы тупые, сморщенные лбы,
кокарды, пистолет... Но эти думы
не совмещались с линией судьбы.
...На площади пусто.
Потухший алтарь.
Горящие люстры.
Танцующий царь.
Потребует крови,
как встарь, красота.
Зачеркнутый профиль
и пена у рта...
Спроси, кто в этой жизни состоялся?..
Кто уложился в отведенный срок
и, уходя, настолько здесь остался,
насколько мог?..
Один Христос. Еще, пожалуй, Будда
и Моисей... Быть может, Магомет.
А глянь вокруг - их не было как будто,
ни Бога, ни души - как будто нет.
Спроси у завсегдатаев небесных,
завидно ли в чернильной ворожбе
известным стать для многих неизвестных
все в той же неизвестности себе?..
Владелец бакенбардов, ногтеносец
и топмодели собственник и раб
имел ответ на эдакий вопросец,
но я его озвучивать не рад.
Под листом пятистопного ямба,
с преисподней его стороны
шелестит аладинова лампа,
пифагоровы сохнут штаны.
Между тем, Исполнитель Решений
поспешает, косою звеня,
расписать золоченый ошейник
вензелями последнего дня.
Все готово: диплом рогоносца,
гороскоп и блондин роковой.
Но посмотрим, авось пронесется
бледный конь над другой головой...
Голос памятника
Я был приговорен
судом земли и неба
к вращенью шестерен
на колеснице Феба.
Кипенье сладких сил
и бешенство, и нежность
мне демон приносил
в награду за прилежность.
На склонах тех вершин,
где дух мой отдыхает,
не ржет железный джинн
и кровь не высыхает.
А здесь, внизу - плывет
толпа как одалиска...
Душа моя живет
и далеко, и близко.
Но божьему суду
противен вечный гений.
Я, как и вы, уйду
в туманы поколений.
Господь, умилосердь:
пусть чернь меня не судит.
Моя вторая смерть
пусть незаметной будет.
Не отуманю глаз,
наследства не оставлю.
С моим уходом вас
неслышимо поздравлю.
Как долго ждал неторопливый Бах,
чтоб молоко обсохло на губах.
А мальчику был нужен покровитель
покроя нежного,
по крови– все равно,
вино души, светлейшее вино–
и он нашел...
И я тебя увидел...
Печали свет, и смех, и первый снег,
и взгляд нетайный...
Первый человек,
из рая изгнанный,
виновный лишь в любви...
Как слабо все!
Но ты благослови...
Вновь одиночество ночное
остановилось у кровати,
и сердце с мир величиною
не знает как себя истратить
и рвется, разум отрицая,
гулять с голодными ветрами,
и тусклая звезда мерцает
как волчий глаз в оконной раме...
Погибнуть упоительно легко.
Ты рядом спишь. Ты страшно далеко.
Не встретиться. Тоска неутолима.
Ты рядом спишь... А жизни наши мимо
друг друга мчатся, мчатся в никогда,
как дальние ночные поезда...
Я призываю в душу благодарность
за нашу неразгаданную парность,
за то, что можно прямо здесь, сейчас
тебя обнять, не открывая глаз,
чтобы не видеть мрака преисподней...
За необъятность милости господней,
за свет звезды, за свой бессонный дар,
за то что демон затаил удар...
Твои колени пахли абрикосами.
Как бог слепой я грудь твою лепил
и плакал, и забрасывал вопросами...
Кто разлюбил, тот просто не любил.
Хоть в монастыре потом живи,
хоть в гареме,
только время лечит от любви,
Доктор Время.
Довольно, я устал сдаваться памяти,
я признаю себя всего лишь сном...
Живущие, вы так друг друга раните,
не ведая где встретитесь потом.
Перевоплощая существо
в духосемя,
Доктор Время лечит от всего,
Доктор Время.
А поцелуй как свиток продолжается,
и тот же вкус миндальный на губах...
Любовь как лес осенний обнажается,
птенцы живут в заброшенных гробах.
Полупросыпаясь, полуспя,
в полудреме
Доктор Время лечит от себя,
Доктор Время.
(Имяреку)
Тебя не было,
нет и не будет
никогда никогда никогда,
и душа твое имя забудет
навсегда навсегда навсегда.
.............................................................
Тень уходит уходит уходит,
ее нет, ее нет, ее нет,
на свободе, свободе, свободе
только свет,
только свет,
только свет.
Счастье движется по кругу
пенной чашей. Не поймать,
только молча принимать
и дарить друг другу.
Пей! Не все ли нам равно,
чье вино нас опьяняет,
кто цветок в пути роняет,
кто растит зерно?
Счастье движется по кругу,
прямиком его не взять,
торопись же оказать
тайную услугу...
И придет из чьих-то рук
в миг, когда не ждешь-не чаешь,
благодарственная чаша,
и сомкнется круг.
У взрослых детская открытость -
опасный знак, остерегись...
Так, развалясь, играет в сытость
на солнышке лесная рысь.
Мурлычет ласково и льстиво,
внушая жертве чувство силы
и превосходства - ах, пустяк,
на свете много кошек лишних...
И вдруг - прыжок! - когтей растяг -
и у тебя на шее хищник
сосуды рвет, дробит костяк...
Узнай, узнай, как лжет поверхность!..
А там, под кожею седьмой
погребены любовь и верность,
и детский смех, убитый тьмой...
Застынет все, что пело и боролось,
Сияло и рвалось:
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос.
И будет жизнь с ее насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет все - как будто бы под небом
И не было меня!
Изменчивой, как дети, в каждой мине
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой,
Виолончель и кавалькады в чаще,
И колокол в селе...
- Меня, такой живой и настоящей,
На ласковой земле!
- Послушайте! - Еще меня любите
За то, что я умру.
Так испокон: в Начале - Слово...
А овцы - врозь, без пастухов...
Как зверь рождал один другого,
стихи рождались от стихов.
Ветвями царственных династий
цвели великие в веках,
а прочие, мышиной масти,
ловили вшей на чердаках.
Увы, Творец! - Твою дотошность
не в силах мир уразуметь.
Наивность производит пошлость,
а пошлость производит смерть.
А жизнь такая психопатка,
так у нее живот болит,
такая бешеная матка,
что вовсе ей не до элит.
Во все века сопротивлялись
отцы смешенью хромосом.
Во все века совокуплялись
земля и небо, явь и сон.
Аристократа кормит быдло,
и в наущение богам
нектар метафор, как повидло,
толпа размажет по губам.
И вспышки звездных одиночеств,
и серости несметный сброд
развеет ветер вечной ночи
и снова в Слово соберет.
МИНЗДРАВ предупреждает
жуткая история про табачный дым
с прахом крематория и концом тупым
Посреди домишек хмурых
на ветру лежал окурок.
а к нему по улице
шли петух и курица.
Был петух молодцеват,
был известный франт и хват,
кукарекал регулярно,
дрался бешено как черт,
гребешок носил шикарно,
как английский лорд.
Была курица глупа.
Все на свете ей - крупа,
не лечилась, не училась
ничему и никогда.
Оттого и приключилась
с муженьком ее беда...
Увидала курица, что окурок курится.
Кольца дыма на ветру что-то ей напоминали:
то ли кильку в маринаде, то ли черную икру.
"Дай-ка, - думает, - сожру!"
Разбежалась, клюнула -
поперхнулась, плюнула:
"Тьфу! Подальше от греха!"
Угодила в петуха.
А петух прищурился,
хлоп! - и окочурился.
Тихо бедненький лежит,
гребешок едва дрожит.
Врач пришел на консультацию
и увез в реанимацию.
Там Профессор Кислых Щей,
лысый, тощий как Кощей,
заскрипел: - "Такая птица
для бульона не годится,
это надо понимать!
Он отравлен табачищем,
надо чем-нибудь почище
свой желудок набивать!"
Петуху осталось охнуть,
окончательно издохнуть
и забыть про все дела.
Ну, а курица цела...
Не курите, детки, бяки-сигаретки.
Воззвание к снегу
(для детей и не только)
Удивительное дело:
Новогодье на носу,
А нежданно потеплело,
Тает, тает снег в лесу.
Не растай, снежок,
Прилетай, дружок,
Пусть на Новый Год
К нам зима придет.
Пусть веселые снежинки
Пляшут, скачут и блестят,
Пусть укроют, как пушинки,
Ёлки сказочный наряд.
Выпадай снежок,
Подгадай, дружок,
Пусть на Новый Год
К нам зима придет!
А вдруг получится прозреть
лишь для того, чтобы увидеться,
в глаза друг другу посмотреть
и помолчать, и не насытиться...
А не получится - пойдем
в далекое темно
и постучимся в тихий дом,
где светится окно.
И дверь откроется, и нас
Хозяин встретит так обыденно,
что самый умудренный глаз
не разглядит, что он невидимый.
И мы сгустимся у огня,
и сбудется точь-в-точь:
ты путешествуешь в меня,
а я в тебя и в ночь...
О как я поздно понял,
Зачем я существую,
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую,
И что порой напрасно
Давал страстям улечься,
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься...
Olga писал(а):Андрей, эти стихи - они тоже Владимира Леви? И - это тот самый "Леви", который психолог? Или кто другой?...
Да, его.
Тот самый. Правда, возможно, я где-то ошибся. Я тянул их из рассылок, не особо вчитываясь в контекст. Может где и затесались не его, но это единицы.
Душа, не умирай. Душа, питайся болью.
Не погибай, насытиться спеша.
Надежда - злейший враг. Гони ее с любовью.
Безумием спасай себя, Душа.
Во взлете весь твой смысл, во взлете - и паренье
над суетой - ты крылья сотворишь
из кожи содраной,
и яд стихотворенья
заменит кровь,
и ты заговоришь.
* * *
Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность - болью прощания,
а ненависть - силой того отвращения,
с которым ты помнишь свои обещания.
И тою же мерой, с припадками ревности,
тебя обгрызают, как рыбы-пирании,
друзья и заботы, источники нервности,
и все-то ты знаешь заранее...
Кошмар возрастает в пропорции к сумме
развеявшихся иллюзий.
Ты это предвидел. Ты благоразумен,
ты взгляд своевременно сузил.
Но время взрывается. Новый обычай
родится как частное мнение.
Права человека по сущности - птичьи,
а суть естества - отклонение,
свобода - вот ужас. Проклятье всевышнее
Адаму, а Еве напутствие...
Не с той ли поры, как нагрузка излишняя,
она измеряется мерой отсутствия?
И в липких объятиях сладкой беспечности
напомнит назойливый насморк,
что ценность мгновенья равна Бесконечности,
деленной на жизнь и помноженной на смерть.
Итак - подытожили. Жизнь - возвращение
забытого займа, сиречь - завещание.
Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность - болью прощания...
Мне дела нет, что миллионы раз
Картины небосвода повторялись.
Я ухожу за поволоку глаз,
Туда, где карты мира потерялись,
Я ухожу в Тебя, бездонный мир.
В незримые поля под тонкой кожей,
В иное вещество, в другой эфир,
Где все так страшно близко, так похоже,
Что не узнать - ни неба, ни себя -
И сны, как птицы покидают гнезда,
И тайно зреют, взрывами слепя,
Поющие невидимые звезды.
Я ухожу в Тебя - для бытия
В не бывших звуках, я освобождаюсь
Для снов. Твоих - где, может быть, и я,
Не узнанный, в последний раз рождаюсь...
********
Всеведенье, я знаю, ты во всех.
Ты переулок мой и дом соседний,
Ты первая слеза и первый смех,
И первая любовь, и взгляд последний.
Разбрызгано, как праздничный огонь,
По искорке на каждую ладонь,
Расколото сызмальства на куски.
По одному на единицу крика,
Ты плачешь и спешишь, как земляника
Засеивать пожарища тоски.
Всеведение. Да, твои осколки
Я нахожу впотьмах на книжной полке.
В кошмарах суеты, в ночном бреду
Своих больных, в заброшенном саду,
В оставленных кострищах, в женских стонах,
В зрачках звериных, в розах озаренных,
В видениях на мраморной стене...
Я отыщу тебя в последнем сне,
В ковчеге тьмы - там твой огонь хранится,
В страницах той книги...
*********
В этой вечнозеленой жизни, сказал мне седой Садовник,
нельзя ничему научиться, кроме учебы,
не нужной ни для чего, кроме учебы,
а ты думаешь о плодах,
что ж, бери,
ты возьмешь только то, что возьмешь,
и оставишь то, что оставишь.
Ты живешь только так, как живешь,
и с собой не слукавишь.
В этой вечнозеленой смерти, сказал Садовник,
нет никакого смысла, кроме поиска смысла,
который нельзя найти,
это не кошелек с деньгами, они истратятся,
не очки, они не прибавят зрения, если ты слеп,
не учебник с вырванными страницами.
Смысл нигде не находится,
смысл рождается, дышит,
цветет
и уходит с тобою вместе -
иди,
ты возьмешь только то, что поймешь,
а поймешь только то, что исправишь.
Ты оставишь все, что возьмешь,
и возьмешь, что оставишь.
